Советский Союз должен был стать первым «научным государством» мира и в какой-то момент располагал большим количеством ученых, чем Соединенные Штаты. Однако его история — трагическое подчинение науки идеологическим установкам, история преследований и голода.

В пятом сезоне шпионского сериала «Американцы» (который сейчас идет по Fox Crime) русский агент, взявший себе американское имя Филипп Дженнингс, усаживается в гостиничном номере в Оклахоме и, с тоской взирая на бескрайние равнины, говорит, что они напоминают ему родную Россию. Его жена Элизабет, обычно более серьезно относящаяся к своей роли секретного агента КГБ, хмурит брови, а Филипп добавляет: «Не понимаю, почему нам никогда не удавалось вырастить достаточно хлеба, чтобы прокормить собственный народ».

Эта сцена происходит в 1984 году: Горбачев еще не пришел к власти, Рональд Рейган активно меняет Америку и весь мир, а эти два шпиона пытаются голыми руками удержать плотину, которая вот-вот рухнет. Тем не менее, если бы Филипп мог прочесть книгу «Сталин и ученые: история триумфа и трагедии (1905-1953)», он бы нашел некоторые ответы на волнующий его вопрос. Ведь несостоятельность сельского хозяйства в СССР по большей части является прямым следствием одной из величайших мистификаций сталинизма: идеи о том, что природу можно преобразовывать по воле человека, что живые существа можно изменять в соответствии с потребностями — и капризами — Кремля, и что генетика является буржуазной наукой, к тому же изобретенной монахом.

Массовый голод, погубивший миллионы русских и украинцев и нередко склонявший людей к каннибализму, был в первую очередь результатом принудительной коллективизации и «ликвидации кулачества [независимых фермеров] как класса» — то, о чем мы знаем из книги Роберта Конквеста (Robert Conquest) «Жатва скорби: советская коллективизация и террор голодом» (The Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine), первой работы, посвященной этой теме. Но и когда этот процесс был завершен, когда колхозы и совхозы должны были наконец выращивать сельхозкультуры, наилучшим образом приспособленные к богатым почвам украинского и российского «черноземья», урожай год от года становился все хуже из-за применения ошибочных методов. Их инициатором был любимец Сталина — Трофим Лысенко.

СССР — первое «научное» государство

Неудивительно, что история взлета и падения этого биолога и агронома занимает значительную часть книги «Сталин и ученые», последнего труда Саймона Ингса (Simon Ings), романиста, который также является культурным редактором журнала New Scientist. На протяжении почти 500 страниц он в подробностях пересказывает нам историю российской науки первой половины двадцатого века, делая упор на то, каким образом сама Октябрьская революция 1917 года начала поощрять научные исследования, чтобы позднее поставить их на службу интересам советского государства и, хуже того, навязать идеологическое прочтение результатов, которые наука должна была достичь.

Тогдашние потребности советского государства позволили добиться ряда грандиозных успехов — включая разработку ядерного оружия и освоение космоса — и способствовали появлению великих ученых: таких, как физик Андрей Сахаров, отец русской водородной бомбы, позднее один из самых известных противников режима. Однако идеологический гнет привел и к большим трагедиям, одна из которых — лысенковщина. Наконец, репрессивный характер режима и навязчивые идеи Сталина выкосили почти целые поколения ученых и академиков в стране, которая могла похвастаться самым многочисленным научным сообществом в мире: в 1980-е годы в СССР было больше ученых, чем в Соединенных Штатах и Западной Европе вместе взятых.

Большую часть своей книги Саймон Ингс посвящает именно Трофиму Лысенко и российскому сообществу генетиков, с которым тот боролся и которое в итоге победил, подверг остракизму и отправил в ГУЛАГ. Выбор автора понятен: среди бесчисленных историй, иллюстрирующих сложные отношения между русской революцией и учеными, эта, вероятно, наиболее яркий пример борьбы между теми, кто стремился заниматься наукой, и теми, кто считал, что наука не только должна иметь «практический выход», но и что можно улаживать научные споры, прибегая к самой прославленной из наук в стране Советов — марксизму-ленинизму.

Политический проект, восторжествовавший в России после захвата власти большевиками в 1917 году, отличает в первую очередь непоколебимая вера ее лидеров в то, что они строят государство и общество, руководствуясь не конкурирующими политическими решениями, а открытым ими историческим учением. Последнее — исторический материализм — не только провозглашало превосходство советской системы, но также гарантировало ее обусловленность самим историческим процессом: коммунизм был не только социальной моделью — он был судьбой общества и всего человечества. Советское государство позиционировало себя как «научное», вот почему его лидеры — Ленин Сталин и Троцкий — подробно писали о том, как законы «диалектического материализма» должны определять характер научных исследований. Писали и воплощали эти идеи на практике.

Массовый голод как эпизод российской истории

В таком политическом контексте Трофим Лысенко сделался героем без изъяна. Во-первых, благодаря своему социальному происхождению. В отличие от большинства представителей научного сообщества в первые годы революции, которое было сформировано выходцами из социальной и экономической элиты времен царизма — «буржуазными специалистами», как их называл Ленин — Лысенко был человеком из народа, скромного происхождения, отличившийся своей работой у всех на виду в поле, а не в лабораториях. Но если сегодня мы воспринимаем его как полуобразованного шарлатана, правда в том, что вдохновением для него как для ученого послужил опыт гения самоучки Ивана Владимировича Мичурина.

Мичурин, который провел большую часть своих исследований еще до революции, сыграл чрезвычайно важную роль в развитии гибридизации видов и повышении эффективности сельского хозяйства, создав более продуктивные сорта и прославившись своими фруктовыми садами. Мичурин не имел соответствующего образования — он был прежде всего гениальным садовником — однако неумение научно объяснить то, как передавались характеристики выводимых им сортов, отнюдь не мешало ему, поскольку он считал возможным передачу характеристик от одного поколения к другому уже потому, что они находились под влиянием среды, в которой произрастало растение.

В стране, которая регулярно становилась жертвой массового голода — по оценкам, в период между IX веком и большевистской революцией в России зарегистрировано 120 периодов страшного голода — и которую опустошила гражданская война, последовавшая за захватом власти коммунистами и сопровождавшаяся самым лютым голодом, не вызывает удивления то, что сам Ленин присматривался к работе Мичурина и поручил защищать ученого и поддерживать его финансово. В итоге Мичурин, не имевший университетского образования, был избран в Академию наук СССР.

Так же и Сталин, у которого на даче был собственный фруктовый сад, и который мечтал когда-нибудь выращивать в ледяных степях Сибири лимоны, не преминул взять под свое крыло ученого, который, казалось, следовал по стопам гениального Мичурина — честолюбивого Трофима Лысенко. Коммунисты верили, что, как пишет Ингс, целеустремленность и упорство способны подчинить физический мир человеческой воле, как раз это и предлагал Лысенко, утверждавший, что в состоянии вывести сорта пшеницы, устойчивые к капризам климата в самых разных уголках бескрайней России.

Более того, Лысенко также полагал, что характеристики, полученные в первом поколении под влиянием окружающей среды, могут передаваться следующим. Таким образом, он разработал технику «яровизации», заключавшуюся в обработке семян пшеницы холодом с целью их «обмануть» и заставить яровую пшеницу вести себя как озимая. Он заверял, что благодаря этому методу зерновые культуры смогут накормить страну, пребывающую в постоянной борьбе с нехваткой продовольствия.

Трагедия российской генетики

Именно так — не представив серьезных статистических доказательств, опираясь лишь на отдельные успешно проведенные опыты — Лысенко смог убедить советскую власть в том, что его методы положат конец вековой чуме циклического голода. Само собой разумеется, случилось ровным счетом обратное: в 1947 году, в ту эпоху, когда Лысенко был царем и владыкой биологических и сельскохозяйственных исследований на всей территории Советского Союза, новый разрушительный голод унес жизни более двух миллионов человек. Каждый третий ребенок в то время не доживал до взрослого возраста.

Провал, которым закончились десятилетние инвестиции в научные исследования в области сельского хозяйства, продемонстрировал ограниченность новых методов, но даже эти фактические доказательства не смогли разубедить Сталина или его преемника Хрущева, которые продолжали поддерживать лысенковщину и с пренебрежением относиться к исследованиям генетиков. Неизбывная печаль Филиппа Дженнингса, сидящего на кровати в своем гостиничном номере в Оклахоме, всего лишь говорит нам об этом тяжелом и непоколебимом в своем упорстве наследии, которое так и не позволило советскому сельскому хозяйству оправиться от трагедии, случившейся оттого, что люди из Кремля предпочли шарлатанство Лысенко серьезной работе выдающихся ученых. Одним из них был генетик Николай Вавилов, серьезный и талантливый человек, окончивший свою жизнь в тюрьме в 1943 году.

Возникает вопрос: что еще, помимо социального происхождения Лысенко и страсти, которую Сталин питал к лимонам, может оправдать возвышение этого псевдоученого и его господство в советской науке? Возможно, в поисках ответа именно на этот вопрос читатель может несколько разочароваться в книге Саймона Ингса. Это правда, что автор очень подробно, с самыми разнообразными деталями и непревзойденным мастерством рассказчика повествует об эпизодах длительной борьбы за лидерство в генетике, но он не оправдывает наших ожиданий, когда говорит о роковой роли, которую сыграли в этих событиях «философы» марксизма-ленинизма сталинского круга.

Давайте посмотрим, что же было поставлено на карту. Начнем с того, что в центре полемики оказалась генетика, то есть законы и механизмы, которые позволяют видам передавать свои характеристики из поколения в поколение. Эти законы были открыты в девятнадцатом веке монахом, который работал с посевами гороха, Грегором Иоганном Менделем, и в течение долгого времени было неясно, как можно примирить его работу с эволюцией видов, в частности с дарвинизмом. Синтез этих идей в конечном итоге был совершен в начале двадцатого века выдающимися учеными русского происхождения (за границей), к примеру, Феодосием Добжанским, но Советский Союз не желал принимать эту концепцию без боя. И если поначалу даже Презент защищал существование генов, которые передаются из поколения в поколение, правда в том, что вскоре было установлено, что так называемый ламаркизм лучше «соответствовал» советской идее о моделировании природы — а также моделировании человека.

От «яровизации» к мечте о «новом человеке»

Лысенко был ламаркистом, то есть верил в идеи французского биолога Жана Батиста Ламарка, который объяснял эволюцию видов не через естественный отбор — как Дарвин — но через наследование приобретенных признаков. По мнению Ламарка, если у живого существа ввиду необходимости приспособления к определенным условиям — например, чтобы срывать фрукты с более высокого дерева — в большей степени, чем у предыдущего поколения развивается какой-либо член, его потомки рождаются уже с этим более развитым членом.

Он даже предложил «закон использования и неиспользования», согласно которому живые существа в течение жизни утрачивают не нужные им свойства, и развивают те, которые им необходимы — что верно, а их дети рождаются с набором этих новых характеристик — что неверно, поскольку фенотип вида определяет его геном, а гены не подвержены влиянию «использования и неиспользования» в ходе лишь случайных мутаций.

Однако получилось так, что именно эта мысль о механизмах эволюции в гораздо большей степени была созвучна желанию Сталина преобразовывать природу волей человека, а также идее создания «нового человека», мифического идеального человека коммунистического общества, своего рода Homo sovieticus. Если посредством яровизации возможно «изменять свойства» семян пшеницы, следовательно, можно было полагать, что несколько поколений индоктринации (и ГУЛАГа) в конечном счете произведут на свет человека, который будет коммунистом от рождения.