Кобо Абэ: вопиющий в токийской пустыне

Послевоенная Япония бодро поднимается из руин, стряхивая с колен пепел патриархальных нравов. Ядерный вихрь, разметавший Хиросиму и Нагасаки, сорвал с петель робкую форточку в Европу, приоткрытую в годы Мэйдзи, и в Страну восходящего Солнца хлещут все прелести западной цивилизации – индустриализация, урбанизация и свободный рынок, за которыми следовали призраки отчуждения, одиночества и профанации человеческой жизни, питавшие сумрачные таланты художников-экзистенциалистов. Проза Кобо Абэ – блистательный пример «искусства отчаяния», зародившегося в парижских кофейнях, но вездесущего по сути, как вездесущ степной кермек – перекати-поле, выживающее даже в самой бесплодной пустыне.

Доктор понарошку

Многие выдающиеся писатели приходили в литературу из медицины: Чехов и Булгаков, Моэм и Конан Дойль, Селин и Буссенар – все они прошли школу Эскулапа, накопив за годы практики богатый материал для творчества. Японский классик Кобо Абэ тоже воздал должное медицине, начав с того, что появился на свет 7 марта 1924 г. в семье успешного японского медика, откомандированного в Маньчжурию. Впоследствии отец писателя преуспел настолько, что возглавил медицинский факультет Мукденского университета. Казалось, его сыну Кимифусэ была уготована та же почетная стезя, но при всей внешней покорности родительской воле мальчик видел свое будущее иначе, следуя вольным нравам маньчжуров – потомков степных кочевников, не сумевших воспринять патриархальные обычаи Поднебесной империи и Страны восходящего Солнца. В память о малой родине писатель, повзрослев, взял имя Кобо — так его называли маньчжурские приятели, отчаявшись совладать с головоломным японским произношением.

В 1940 г. юноша послушно последовал за родителями в Токио, по настоянию отца поступил в медицинский институт и исправно посещал лекции, однако не конспектировал мудрые речи наставников, а упражнялся в поэзии и беллетристике. Изредка он также писал любовные письма своей подруге — начинающей художнице Мати. Так пролетели семь лет беззаботной студенческой жизни. Настало время делать выбор между изменчивой литературной тропой и обеспеченным, но безнадежно постылым медицинским будущим. Тихий и рассудительный Кобо был не из тех сорвиголов, которые готовы сунуться в воду, не зная броду. В выпускной 1947 год молодой человек решил испытал судьбу, отважившись издать за свой счет первые литературные опыты – поэтический сборник «Анонимные стихи» и повесть «Гимн стены», которой вскоре заинтересовались токийские издатели. В 1948 г. с подачи редактора уважаемого литературного журнала Кобо Абэ сменил название своей дебютной повести на интригующий «Указатель в конце дороги».

Итак, пробный шар угодил прямиком в лузу, вдохновив Кобо на ряд судьбоносных решений: после долгих лет ухаживаний он наконец-то сделал предложение Мати и обрел в ней не только любящую жену, но и верную помощницу: супруга иллюстрировала все романы Абэ, а когда писатель заболел театром и открыл собственную студию, взяла на себя роль декоратора, сценографа и костюмера. А год спустя Абэ демонстративно провалил выпускной экзамен, навсегда отрезав себе путь к отступлению.

Позже писателю пришлось выбирать между литературой и наукой: со студенческих лет Абэ увлекался энтомологией, ездил в экспедиции, изучая редких насекомых, и выступал на солидных конференциях. Ему пророчили блестящую научную карьеру, однако литература и здесь одержала победу. Вместе с тем изыскания молодого Абэ нашли отклик в романе «Женщина в песках». Главный герой, профессор-энтомолог, отправляется в экспедицию, чтобы изучать привычки муравьиных львов, ловко расставляющих в песках свои ловчие ямы, и сам не замечает, как проваливается в одну из них, только вместо хищного насекомого его ждет куда более серьезный противник – сама судьба… Впрочем, творчество Абэ нельзя воспринимать буквально: его романы написаны в форме притч и метафор, поскольку писатель полагал, что язык символов более многогранен, чем язык слов, и, перечитывая одну и ту же книгу, читатель может всякий раз открывать новые смысловые пласты применительно к своему жизненному опыту и текущей ситуации. К примеру, если сам писатель полагал, что роман «Чужое лицо», посвященный вечной дилемме человека, скрывшего изуродованное взрывами лицо под стерильной маской, чтобы потом, прельстившись мнимой свободой анонимности, попытаться восторжествовать над обществом масок, служит иллюстрацией «деформированного мира, в котором правит ненависть», то французский критик Жорж Садуль увидел в обезображенном лице героя «облик Японии, опустошенной войной». По признанию Абэ, искусству эзоповой речи его научила русская литература в лице Гоголя, Толстого и Достоевского.

«Могучая кучка» по-японски

На Западе творчество Абэ стало известно благодаря сотрудничеству прозаика с режиссером Хироси Тэсигахара, который экранизировал романы «Женщина в песках», «Чужое лицо» и «Сожженная карта». Писатель и режиссер познакомились на литературных чтениях в 1951 г. К этому времени Кобо Абэ уже был достаточно известен: в 1951 г. его повесть «Стена. Преступление S. Кармы» завоевала премию Акутагавы. Творческий путь Тэсигахары, напротив, только начинался: в ту пору он изучал живопись и помогал отцу в студии икебаны. Вскоре молодые люди обнаружили, что их объединяет общий интерес к проблеме взаимоотношений личности и общества: с одной стороны, человек рождается затем, чтобы запечатлеть свою эфемерную, но трагически неповторимую индивидуальность перед всепоглощающим ликом смерти, а механизированное, обезличенное общество всячески подавляет любую попытку индивидуума вырваться за пределы социального конвейера, лишающего жизнь ее исконного созидательного смысла. С другой стороны, человек не может обойтись без общества и поэтому вынужден до конца дней своих искать компромиссы и обманывать себя, пытаясь приспособиться к тому, с чем невозможно смириться. Разумеется, и Абэ, и Тэсигахара читали «Миф о Сизифе» Альбера Камю, но сложный философский язык эссе казался бесконечно далеким от реальности большинства, к которому апеллировали оба мастера. Так из вечерних разговоров за рюмкой саке родился замысел романа о японском Сизифе. В 1960 г. Абэ явил миру «Женщину в песках», а его друг унаследовал отцовскую мастерскую и устроил там любительскую съемочную площадку. Позже приятели поднакопили денег и преобразовали ее в профессиональную киностудию, оборудованную по последнему слову техники. Отработанная Тэсигахарой техника съемки на длиннофокусную оптику помогала воссоздавать сюрреалистические миры Абэ, парившие между сном и явью, бредом и озарением. Позже к дуэту двух талантов присоединился третий – молодой композитор Тору Такэмицу, которого многие считают отцом электронной музыки. На фоне его композиций герои Абэ сражаются с песчаной бурей, ищут пропавшее лицо и мечутся в лабиринте мегаполиса. К слову, и сам Абэ не чуждался музыкальных экзерсисов. В начале 80-х писатель одним из первых приобрел синтезатор, чтобы подбирать мелодии к пьесам для своего театра, а порою просто расслаблялся, наигрывая композиции Кауфмана и своей любимой группы Pink Floyd.

Три японских товарища не сразу замахнулись на святое. Для начала Абэ и Тэсигахара поставили картину «Ловушка», соединив в одном флаконе злободневную социальную драму, посвященную забастовке шахтеров на острове Кюсю, и традиционный мистический жанр «квайдан», повествующий главным образом о скитаниях призраков: тени расстрелянных шахтеров возвращаются в деревню и продолжают заниматься своими будничными делами, не замечая, что в их руках уже не остается орудий труда…

Успех «Ловушки» вдохновил приятелей на экранизацию «Женщины в песках». Экспериментальный фильм неожиданно стал мировой сенсацией, а в 1964 г. завоевал Гран При Каннского кинофестиваля. Вторая лента японской «могучей кучки», киноверсия романа «Чужое лицо», снятая в 1966 г., тоже не осталась без внимания: мастерство режиссера-постановщика и саундтрек Такэмицу были отмечено премией Майнити, а сам Кобо Абэ впервые получил актерский опыт, сыграв роль второго плана. Два года спустя последовала заключительная часть трилогии абсурда – «Сожженная карта», в которой снялись звезды японского экрана Синтаро Кацу и Киеси Ацуми.

Голоса из ящика

В 1970-х гг. Абэ решил освоить заодно и театральные подмостки, основав при помощи своего приятеля-бизнесмена авторскую театральную студию. Артисты «Студии Кобо Абэ» объездили весь мир, но завоевать популярность на родине театру японского абсурда так и не удалось, поэтому в начале 80-х писателю пришлось свернуть проект. Однако он вскоре нашел новую отдушину – художественную фотографию, внешне близкую к жанру вуайеризма, но совершенно чуждую грубого сексуального подтекста. Помимо прочего, писатель часто фотографировал мусорные свалки и медитировал у них, утверждая, что созерцание отбросов цивилизации дисциплинирует ум, напоминая о бренности и абсурдности земного бытия.

Бурная творческая жизнь не мешала Абэ заниматься общественной деятельностью. В середине 50-х гг. писатель, симпатизировавший левому движению, вступил в Коммунистическую партию Японии, искренне веря, что пролетарская революция разрешит противоречия между человеком и обществом. Однако позже Абэ, как и многие интеллектуалы, разочаровался в коммунистических идеалах, понаблюдав за выступлениями хунвейбинов в соседнем Китае. По другим данным, писатель вышел из КПЯ в знак протеста против ввода советских войск в Будапешт. Как бы то ни было, но с тех пор Абэ окончательно разочаровался в идеях преобразования мира. В апофеозе душевного кризиса ему попалась на глаза старинная гравюра «Ад одиночества». На картине изображены грешники, летящие в сплошном водовороте тел сквозь космическую бездну к неведомой цели. Гравюра до боли напоминала сумерки в Токио, когда миллионы японских клерков безликой улыбчивой толпой устремляются домой, чтобы поскорее перебраться из многолюдного одиночества мегаполиса в уютное одиночество собственной домашней скорлупы. Так появился роман «Человек-ящик»: безымянный герой, укрывшись в ящике, мечтает освободиться от общества, обретает дар непредвзятого взгляда на действительность – но в то же время остается трагически беспомощным перед железной рукой реальности, готовой смять даже самого упрямого отшельника. «Я бы покинул свой ящик только в том случае, если бы смог сбросить кожу в ином мире», — печально констатирует герой романа.

Несмотря на то, что многие критики рассматривают образ «человека-ящика» как альтер эго самого Абэ, в действительности писатель не производил впечатления чудака, живущего в мире своих фантазий. Прозаик отличался практичным умом и, как все японцы, питал страсть к разным хитроумным гаджетам. Кобо Абэ стал первым в мире литератором, оценившим преимущества аппаратного текстового процессора. Уже в 1984 г. он отставил в сторону пишущую машинку и пересел за монитор персонального компьютера. Кроме того, сконструированная Абэ цепь противоскольжения завоевала серебряную медаль на Международной выставке изобретателей. Многие автолюбители были благодарны японскому писателю за то, что конструкция цепи позволяла обходиться без домкрата.

Не замыкался Абэ и в ящике собственного дара. До самой старости писатель живо интересовался мировой литературой, а своим главным открытием считал книги Элиаса Канетти и Габриэля Гарсиа Маркеса. С целью популяризации их творчества Абэ выступал с лекциями на телевидении, а также вкладывал в уста персонажей своего последнего романа «Вошедшие в ковчег» цитаты из их произведений.

В конце 80-х гг. пожилой литератор начал работу над новой книгой, но закончить ее ему было не суждено. Вечером 25 декабря 1992 г. Кобо Абэ внезапно потерял сознание, забивая в компьютер очередную главу романа. Врачи диагностировали инсульт, назначив солидный терапевтический курс в неврологической клинике. Вначале результаты лечения казались весьма обнадеживающими: классика выписали домой под опеку Мати и даже разрешили вернуться к литературному труду, но внезапно наступило резкое ухудшение. 20 января 1993 г. Кобо Абэ скончался от остановки сердца. А через год после похорон Киндзабуро Оэ, другой классик японской литературы, удостоенный Нобелевской премии, объявил, что ее следовало присудить не ему, а гениальному Кобо Абэ. Но покойники, как известно, не получают премий. Впрочем, вряд ли это расстроило бы мастера, еще при жизни убедившегося в том, что весь наш мир – лишь сон, в котором мы, к сожалению, бодрствуем, а химера успеха не стоит того, чтобы за ней гнаться…